13
А через час мы уже сидели за обедом. В вагоне-ресторане появились новые лица и среди них два негра.
– Никто из этих пассажиров дальше русско-китайской границы не поедет, - сказал мне Попов.
– Тем лучше, значит, они не должны меня интересовать.
За обеденным столом собрались все мои двенадцать номеров (думаю, что больше их не будет). Я замечаю, что майор Нольтиц не перестает наблюдать за Фарускиаром. Разве он его в чем-нибудь подозревает? Не показалось ли ему странным, что Фарускиар, по-видимому, знаком с тремя монголами, едущими во втором классе, но почему-то старается это утаить? Не заработало ли воображение майора так же деятельно, как и мое, и не принял ли он всерьез мою шутку? Вполне естественно, если я, журналист и хроникер, ловец сенсаций, которых каждый понедельник так настойчиво требует от меня мой друг Сарсей, захотел увидеть в этом таинственном персонаже соперника знаменитого Ки Цзана, если и не самого Ки Цзана. Но кто бы мог поверить, что он, серьезный человек, русский военный врач, придает значение таким фантастическим измышлениям! Ну, об этом мы еще поговорим...
Впрочем, я вскоре и думать забыл о подозрительном монголе, вернувшись мысленно к человеку в ящике, на котором теперь должно сосредоточиться все мое внимание.
Какую бы я ни чувствовал усталость после длительной прогулки по Самарканду, я обязательно найду случай навестить его этой ночью.
После обеда все разошлись по своим местам с намерением поспать до Ташкента.
Самарканд и Ташкент разделены расстоянием в триста километров. Поезд прибудет туда не раньше семи часов утра и за весь перегон остановится только на трех промежуточных станциях, чтобы запастись водой и топливом. Все как будто благоприятствует выполнению моего плана! К тому же и ночь сегодня темна, небо обложено тучами, ни луны, ни звезд. Собирается дождь, ветер свежеет. Вряд ли захочется кому-нибудь в такую погоду стоять на площадке. Самое главное - улучить момент, когда Попов будет особенно крепко спать.
Впрочем, в продолжительной беседе с загадочным незнакомцем нет никакой необходимости. Самое главное - успокоить его. И я это сделаю, как только мы познакомимся. Мне нужно узнать от него не больше, чем требуется в таких случаях репортеру: кто он такой, откуда едет, кто такая мадемуазель Зинка Клорк, что ему понадобилось в Пекине, что заставило его прибегнуть к такому странному способу передвижения, какими средствами он располагает, каковы его убеждения, взгляды, вкусы, привычки, как он помещается и как устроился в своем ящике, чем он занимался прежде, каковы его планы на будущее и так далее, словом, все, что требуется для полноценного интервью. Ничего другого я не собираюсь у него выпытывать и не буду больше ни о чем спрашивать. Как видите, это не так уж много, и никаких чрезмерных требований я не предъявляю.
Прежде всего нужно подождать, пока в вагоне все уснут. Это произойдет довольно скоро, так как пассажиры достаточно утомились в Самарканде. Вернувшись из вагона-ресторана, они сразу же раздвинули сиденья и устроили себе постели. Несколько мужчин вышли было покурить на площадку, но сильный ветер загнал их обратно в вагон. Все заняли свои места, затянули шторками фонари, и в половине одиннадцатого дыхание одних и храп других перемежались только с равномерным стуком колес и лязганием буферов.
Я последним остаюсь на площадке, и Попов говорит мне:
– Этой ночью нас ничто не потревожит. Советую вам хорошенько выспаться. Боюсь, что следующей ночью, когда мы будем проезжать через Памирские ущелья, будет не так спокойно.
– Спасибо, господин Попов, я последую вашему совету.
Попов желает мне спокойной ночи и запирается в своем купе.
В вагон мне возвращаться не за чем, и я остаюсь на площадке. Ни справа, ни слева от полотна невозможно ничего разглядеть. Самаркандский оазис уже позади, и теперь дорога стелется по бескрайней равнине. Пройдет еще несколько часов прежде, чем поезд достигнет Сырдарьи. Мост, перекинутый через эту реку, не такой большой, как амударьинский.
Только в половине двенадцатого решаюсь я, наконец, открыть дверь багажного вагона и, войдя, тихонько закрываю ее за собой.
Я знаю, что молодой румын иногда выходит из ящика. А вдруг ему вздумается сейчас немного поразмяться и пройтись по вагону?
Полнейшая темнота. Сквозь дырочки, просверленные в ящике, не пробивается ни малейшего проблеска света. Мне кажется, это к лучшему. Значит, номер 11 не будет ошеломлен моим внезапным появлением. Он, без сомнения, спит. Я стукну два раза в стенку ящика, разбужу его, и мы сразу же объяснимся. Это выйдет очень просто.
Пробиваюсь ощупью. Моя рука касается ящика, я прикладываю ухо к передней стенке и прислушиваюсь.
– Ничего не слышно - ни шороха, ни дыхания. Где же мой румын? Неужели он успел улизнуть? Может быть, он сошел на одной из станций, а я этого не заметил?.. Прощай тогда вместе с ним и мой репортаж!.. Я не на шутку тревожусь...
Внимательно прислушиваюсь...
Нет! Он не сбежал... Он сидит в своем ящике!.. Я слышу его спокойное, ровное дыхание... Он спит... спит, как праведник, этот ловкий обманщик, этот заяц, обставивший железнодорожную Компанию.
Я собрался уже было постучать в стенку, как вдруг паровозный гудок издает пронзительные трели. Но поезд здесь не должен останавливаться, я это знаю, и жду, пока не прекратятся свистки. И тогда я тихонько стучу в стенку...
Нет ответа.
Стучу опять, немного погромче.
Не так слышится, как чувствуется невольное движение удивления и испуга.
– Откройте же... откройте - говорю я по-русски.
Никакого ответа.
– Откройте... - продолжаю я. - Не бойтесь! С вами говорит друг.
Хотя стенка, вопреки моим ожиданиям, не раздвинулась, но в ящике чиркнула спичка, и засветился слабый свет.
Я смотрю на узника сквозь отверстия в стенке ящика.
Лицо его исказилось, глаза блуждают... Он, по-видимому, не может понять, во сне все это происходит или наяву.
– Откройте, мой друг, - говорю я. - Откройте и доверьтесь мне... Я случайно узнал вашу тайну... Я никому не скажу... Напротив, я даже могу быть вам полезен.
Бедняга как будто немного успокоился, но замер и не шевелится.
– Я полагаю, что вы румын, - продолжаю я, - а я - француз.
– Француз?.. Вы француз?..
Он проговорил это на моем родном языке с иностранным акцентом.
Отношения начинают налаживаться.
Передняя стенка отодвинулась, и при тусклом свете лампочки я могу рассмотреть мой номер 11. Теперь это уже не просто арифметическое обозначение, а человек во плоти и крови.
– Никто нас не может увидеть или услышать? - спрашивает он шепотом.
– Никто.
– А начальник поезда?
– Спит крепким сном.
Мой новый друг берет меня за обе руки и крепко сжимает их... Я чувствую, что он ищет поддержки... Он понимает, что может рассчитывать на меня... И все-таки с губ его срывается приглушенный лепет.
– Не выдавайте меня!.. Прошу вас, не выдавайте!..
– Выдать вас, да что вы, мой милый? Разве вы не помните, с какой симпатией отнеслись французские газеты-к австрийскому портняжке и к этим испанцам, жениху и невесте, которые избрали точно такой же способ путешествия? Разве газеты не открыли подписку в их пользу?.. А вы боитесь, как бы я, хроникер... журналист...
– Так вы журналист?..
– Клодиус Бомбарнак, корреспондент газеты "XX век".
– Французская газета...
– Про то я вам и толкую.
– И вы едете до Пекина?
– До Пекина!
– Ах, господин Бомбарнак, сам бог послал вас ко мне навстречу.
– Совсем не бог, а редакция моей газеты. Мужайтесь и поверьте мне! Я окажу вам любые услуги, какие только будут в моих силах.
– Благодарю вас... Благодарю!..
– Как вас зовут?
– Кинко!
– Кинко? Превосходное имя!
– Превосходное?..
– Да, для моих статей! Вы румын, не так ли?
– Румын из Бухареста...
– Но вы, должно быть, жили во Франции?
– Да, четыре года служил в Париже подмастерьем у одного обойщика в Сент-Антуанском предместье.
– А затем вы вернулись в Бухарест?
– Да, я занимался там своим ремеслом до того дня, пока невмоготу стало противиться желанию уехать...
– Уехать?.. Но зачем?..
– Чтобы жениться!
– Жениться... на мадемуазель Зинке...
– Зинке?..
– Да, на мадемуазель Зинке Клорк, улица Ша-Хуа, Пекин, Китай.
– Так вы знаете?..
– Конечно... Ведь адрес написан на вашем ящике...
– Ах да, верно!
– Кто же эта Зинка Клорк?
– Молодая румынка. Я познакомился с ней в Париже, там она училась у модистки...
– Я так и думал.
– Она тоже вернулась в Бухарест... А потом ее пригласили заведовать магазином мод в Пекине... Мы, сударь, так любили друг друга, а ей пришлось уехать... И вот уже год, как мы в разлуке!.. Три недели назад я получил от нее письмо... Дела у нее идут хорошо... И если я приеду к ней, то тоже добьюсь положения... Мы бы сразу поженились... У нее уже кое-что накоплено... И я стал бы скоро зарабатывать не меньше, чем она... И вот, не долго думая, я пустился в путь... в Китай.
– В ящике?
– Но посудите сами, господин Бомбарнак, - говорит Кинко, краснея. - Что я еще мог придумать? Денег у меня хватило только на покупку этого ящика, да еще чтобы запастись кое-какой провизией на дорогу и отправить самого себя багажом, с помощью одного услужливого приятеля... Ведь один только билет от Тифлиса до Пекина стоит тысячу франков... Но, клянусь вам, когда я их заработаю, то возмещу Компании все убытки... Поверьте, что...
– Я в этом не сомневаюсь, Кинко, я вам верю... И как только вы приедете в Пекин...
– Зинка предупреждена. Ящик отвезут прямо к ней на квартиру, на улицу Ша-Хуа, и она...
– Заплатит за доставку?
– Да, сударь.
– И с большим удовольствием, я за это ручаюсь...
– Конечно... ведь мы так любим друг друга!
– И, кроме того, Кинко, чего не сделаешь для жениха, который на целых две недели согласился стать багажом и носить на себе обозначения: "Осторожно, зеркала! Не кантовать! Беречь от сырости!"
– И вы еще потешаетесь над бедным человеком!
– Что вы, у меня этого и в мыслях нет... Можете быть уверены, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы прибыли к мадемуазель Зинке Клорк сухим и неразбитым, и вообще в полной сохранности!
– Еще раз благодарю вас, сударь, - отвечает Кинко, пожимая мне руку. - Поверьте, что я не окажусь неблагодарным.
– Э, мой друг, я и так буду вознагражден... И даже с избытком!
– Каким же образом?
– Я опишу в газете все ваше путешествие из Тифлиса в Пекин. Разумеется, когда вы будете уже вне опасности. Вообразите только, какое сенсационное заглавие: "Влюбленный в ящике! Зинка и Кинко!! Полторы тысячи лье по Центральной Азии в багажном вагоне!!!"
Молодой румын не мог сдержать улыбки.
– Только не нужно очень торопиться... - сказал он.
– Не бойтесь! Осторожность и скромность гарантированы - как в лучших брачных конторах.
Из предосторожности я подошел к двери вагона, чтобы удостовериться, что нам не грозит опасность, а затем наш разговор продолжался.
Разумеется, Кинко пожелал узнать, каким образом я раскрыл его тайну. Я рассказал ему, что обратил внимание на его ящик во время переправы через Каспий, а потом услышал чье-то дыхание и подумал, что в ящике находится какое-то животное. И тут Кинко развеселился. Ему показалось очень забавным, что я принял его за хищного зверя. Это он-то хищник! Самое большее - верная собачонка. Но я тут же сообщил ему, что когда он чихнул, это помогло мне возвести его на лестнице живых существ до ранга человека.
– А знаете, - сказал он мне, понижая голос, - что случилось в позапрошлую ночь? Я решил уже, что все кончено... Вагон, как всегда, был заперт, я зажег мою лампочку и только стал ужинать... как вдруг в стенку ящика кто-то постучал...
– Это был я, Кинко. Мы могли бы познакомиться в ту же ночь... Но когда я хотел уже с вами заговорить, поезд вдруг налетел на какого-то верблюда, имевшего неосторожность преградить нам путь, и резко затормозил. Началась суматоха, я едва успел выбежать на площадку...
– Так это были вы! - восклицает Кинко. - Ну, теперь я могу свободно вздохнуть!.. Если бы вы знали, какого страха натерпелся!.. Я решил, что меня выследили, узнали, что я еду в ящике... Я уже представлял себе, как за мной приходят, передают полицейским агентам, берут под арест, сажают в тюрьму в Мерве или Бухаре. Ведь русская полиция шутить не любит! И моя маленькая Зинка тщетно ждала бы меня в Пекине... и я никогда больше не увидел бы ее... если бы только не продолжил путешествие пешком... Но я на это решился бы, честное слово, сударь, решился бы!
И он говорит так убедительно, что невозможно усомниться в незаурядной энергии этого молодого румына.
– Я очень жалею, мой храбрый Кинко, что причинил вам столько огорчений, - объясняю я, - но теперь вы успокоились, и я смею думать, что с тех пор, как мы стали друзьями, ваши шансы на успех даже возросли.
Затем я прошу Кинко показать мне, как он устроился в ящике.
Оказалось - очень просто и как нельзя лучше придумано. В глубине ящика - сиденье, но не вдоль стенки, а под углом, так что легко можно вытянуть ноги; под сиденьем - нечто вроде треугольного короба с крышкой - кое-какие припасы и, если так можно выразиться, столовые принадлежности: складной ножик и металлическая кружка, на одном гвоздике - плащ и одеяло, на другом - маленькая лампочка, которой он пользуется по ночам.
Само собой разумеется, что выдвижная стенка позволяет узнику в любую минуту покинуть свою тесную тюрьму. Но если бы носильщики не посчитались с предостерегающими надписями и поставили ящик среди груды багажа, Кинко не смог бы отодвинуть створку и вынужден был бы запросить помощи, не дожидаясь конца путешествия. Но у влюбленных, как видно, есть свой бог, и он, несомненно, покровительствует Зинке и Кинко. Румын рассказал мне, что он каждую ночь имеет возможность прогуливаться по вагону, а однажды отважился даже выйти на платформу.
– Я и об этом знаю, Кинко... Это было в Бухаре... Я вас видел...
– Видели?
– Да, и подумал, что вы хотите убежать. Но я узнал вас только потому, что смотрел в дырки ящика, когда заходил в багажный вагон. Никому другому и в голову не могло прийти в чем-нибудь вас заподозрить. Но это очень опасно. Не повторяйте больше таких экспериментов. Предоставьте уж лучше мне позаботиться о том, чтобы вы были сыты. При первом удобном случае я принесу вам какую-нибудь еду.
– Благодарю вас, господин Бомбарнак, очень вам благодарен! Теперь я могу не бояться, что меня откроют... Разве только на китайской границе... или, скорее, в Кашгаре.
– А почему в Кашгаре?
– Говорят, таможенники там очень строго следят за грузами, идущими в Китай. Я боюсь, как бы они не стали осматривать багаж...
– Действительно, Кинко, вам предстоит пережить несколько трудных часов.
– И если меня обнаружат...
– Я буду рядом и сделаю все возможное, чтобы с вами не случилось ничего плохого.
– Ах, господин Бомбарнак! - восклицает Кинко. - Как мне отблагодарить вас за доброту?
– Очень легко, мой друг.
– Но как?
– Пригласите меня на вашу свадьбу.
– О, конечно, господин Бомбарнак, вы будете нашим первым гостем, и Зинка вас поцелует.
– Она только исполнит свой долг, а я верну ей взамен два поцелуя.
Мы обмениваемся последним рукопожатием, и, право, мне кажется, что у этого славного малого на глаза навернулись слезы. Он погасил лампу, задвинул створку, и, уходя, я еще раз услышал из ящика "спасибо" и "до свиданья".
Я выхожу из багажного вагона, затворяю дверь и убеждаюсь, что Попов продолжает еще спать. Несколько минут я дышу свежим ночным воздухом, а затем возвращаюсь на свое место рядом с майором Нольтицем.
И прежде чем закрыть глаза, я думаю об этом эпизодическом персонаже - о молодом румыне, благодаря которому мои путевые заметки должны читателям показаться еще более интересными.