Ночь была прескверная. Багровое небо с зеленовато-сернистым отливом еще с вечера предвещало грозу. Сильно парило, атмосфера была насыщена электричеством. Наконец разразилась гроза - "вполне удавшаяся", по выражению первого комика, не преминувшего заметить, что ему никогда не приходилось видеть лучшего исполнения, если не считать сцены охоты во втором акте "Фрейшютца" ["Фрейшютц" ("Вольный стрелок") - знаменитая опера немецкого композитора Карла Марии Вебера]. И действительно, поезд несется навстречу ослепительным молниям, среди оглушительных раскатов грома, которые отзываются в горах непрерывным эхом. Несколько раз мне казалось, что нас поразит молния, но ее принимали на себя металлические рельсы. Становясь проводниками тока, они спасали вагоны от ударов. Какое это прекрасное и вместе с тем жуткое зрелище: огни, прорезающие пространство, которых не может затушить ливень! К бесконечным электрическим разрядам примешивались пронзительные свистки нашего локомотива, когда мы проходили мимо станций Шаньдань, Юнчан, Увэй, Гулан.

По милости этой бурной ночи мне удалось повидаться с Кинко, передать ему купленную в Сучжоу провизию и поболтать с ним несколько минут.

– Мы приедем в Пекин, послезавтра, господин Бомбарнак? - спросил он меня, как только я вошел.

– Да, Кинко, послезавтра, если ничего больше не стрясется.

– О! Я боюсь не опоздания. Меня пугает другое: когда я буду выгружен на пекинском вокзале, ящик ведь не сразу доставят на улицу Ша-Хуа.

– Ничего, Кинко, мадемуазель Зинка Клорк, наверное, сама явится на вокзал.

– Нет, господин Бомбарнак, она не явится, я просил ее этого не делать.

– Почему?

– Женщины ведь так впечатлительны. Она, конечно, захочет увидеть вагон, в котором меня привезли, начнет торопить с доставкой ящика и будет действовать так настойчиво, что возбудит подозрения... И вообще она невольно может выдать и себя, и меня.

– Вы правы, Кинко.

– К тому же мы приедем в Пекин вечером, когда будет уже темно, и выдачу багажа отложат до следующего утра...

– Возможно.

– Так вот, господин Бомбарнак, если я не злоупотреблю вашей любезностью, то попрошу вас еще об одной маленькой услуге.

– О чем, Кинко?

– Не будете ли вы так добры последить за отправкой ящика, чтобы не случилось неожиданностей.

– Хорошо, Кинко, я обещаю вам это. Черт возьми, ведь зеркала - хрупкий товар и требуют нежного обращения. Я прослежу за выгрузкой и, если хотите, буду сопровождать ящик до улицы Ша-Хуа.

– Я не осмелился обратиться к вам с такой просьбой, господин Бомбарнак...

– Напрасно, Кинко. Я ваш друг, а с другом нечего церемониться. К тому же, мне будет очень приятно познакомиться с мадемуазель Зинкой Клорк. Я хочу увидеть сам, как она распишется в получении дорогого ящика, я помогу ей отбить крышку...

– Зачем отбивать крышку, господин Бомбарнак? А для чего же тогда раздвижная стенка? Я сам оттуда выскочу, как чертик из коробочки...

Страшный удар грома прерывает нашу беседу. Мне кажется, что от сотрясения воздуха поезд будет сброшен с рельсов. Я расстаюсь с румыном и возвращаюсь в свой вагон.

Утром, 26 мая, в семь часов, мы остановились на вокзале в Ланьчжоу. Остановились только на три часа! Вот к чему привело нападение бандитов! Так поторапливайтесь же, майор Нольтиц, собирайтесь поживее. Пан Шао, не мешкайте, супруги Катерна! Скорее в путь, нам нельзя терять времени!

Но в ту минуту, когда мы уже выходили из вокзала, путь нам загородила грозная, грузная, жирная, важная персона. Это губернатор Ланьчжоу. На нем два халата - белого и желтого шелка, опоясанных широким кушаком с блестящей пряжкой, в руке веер, на плечах мантилья, черная мантилья, какую уместнее было бы видеть на плечах манолы [городская девушка в Испании, работающая швеей, модисткой, продавщицей и т.п.; то же, что гризетка во Франции]. Его сопровождают несколько мандаринов с шариками, и китайцы низко кланяются ему, сдвинув вместе оба кулака и помахивая ими снизу сверх.

Ни зачем сюда пожаловал сановник? Неужели опять начнутся китайские формальности? Проверка пассажиров или осмотр багажа? Что тогда будет с Кинко? А я-то думал, что он уже вне опасности...

Нет, тревожиться нечего. Дело идет о сокровищах Сына Неба. Губернатор и его свита выходят на платформу, останавливаются перед драгоценным вагоном, закрытым на все засовы и запломбированным, и смотрят на него с тем почтительным восхищением, какое испытывают даже китайцы в Китае перед денежным сундуком с миллионами.

Я осведомляюсь у Попова, что может означать этот губернаторский визит и не имеет ли он отношения к пассажирам.

– Ни малейшего, - успокоил меня Попов. - Из Пекина получен приказ телеграфировать о прибытии сокровищ. Губернатор выполнил распоряжение и ждет теперь ответа, отправить ли вагон в Пекин или оставить временно в Ланьчжоу.

– А нас это не задержит?

– Не думаю.

– В таком случае, пойдемте поскорее в город, - обращаюсь я к своим спутникам.

Нам совершенно безразлично, как будет решен вопрос с императорскими сокровищами. Зато Фарускиара это очень интересует. Но какое, в сущности, ему дело - отцепят вагон или не отцепят, поедет он дальше или нет? Однако он не может скрыть тревоги, и Гангир выглядит озабоченным, и монголы явно раздосадованы. Они перешептываются и с неприязнью поглядывают на представителей местной власти.

И тут губернатору сообщают о подвиге Фарускиара - как он отбил нападение на поезд и не только спас сокровища богдыхана, но и навсегда избавил страну от грозного разбойника Ки Цзана. Губернатор обращается к нашему герою с благодарственным словом, восхваляя его доблесть и давая понять, что Сын Неба не оставит такую услугу без вознаграждения. Пан Шао быстро переводит нам витиеватую речь сановника.

Директор Правления Великой Трансазиатской магистрали слушает эти похвалы с обычным для него спокойствием, но вместе с тем и с заметным нетерпением. Быть может, он считает себя выше любых похвал и наград, даже если они исходят с такой высоты? Не проявляется ли в этом его монгольская гордость?

Наконец мы выходим на вокзальную площадь. От беглого осмотра Ланьчжоу у меня сохранились довольно отчетливые воспоминания.

Прежде всего, и здесь два города - внешний и внутренний. На этот раз нет никаких развалин. Город многолюдный, население деятельное, предприимчивое, привыкшее, благодаря железной дороге, к присутствию иностранцев и не докучающее им нескромным любопытством. Обширные кварталы расположены на правом берегу реки Хуанхэ, достигающей тут почти двух километров в ширину. Хуанхэ - Желтая река, знаменитая Желтая река, которая пробегает четыре тысячи пятьсот километров, вынося свои глинистые воды в глубину Чжилийского залива.

– Не в устье ли Хуанхэ, неподалеку от Тяньцзиня, наш барон должен сесть на пароход в Иокогаму? - спрашивает майор Нольтиц.

– Именно там, - отвечаю я.

– Он пропустит пароход, - замечает господин Катерна.

– Если только не догонит его вплавь, - подхватываю я.

– Или как топор не пойдет ко дну, - добавляет первый комик.

– А ведь он может еще успеть, - говорит майор Нольтиц. - Если мы пойдем дальше без опозданий, то в Тяньцзине будем двадцать третьего, в шесть утра. Пароход же отправляется только в одиннадцать.

– Пропустит он пароход или нет, - отвечаю я, - это его забота, а мы, друзья, продолжим нашу прогулку.

Мы выходим на берег к тому месту, где через Желтую реку переброшен понтонный мост. От быстрого течения мост качается, как суденышко на волнах. Госпожа Катерна, рискнувшая было вступить на зыбкий настил, тотчас же почувствовала головокружение и сильно побледнела.

– Каролина!.. Каролина!.. - жалобно восклицает ее муж. - У тебя будет морская болезнь! Вернись! Приди в себя!..

Госпожа Катерна "приходит в себя", и мы поднимаемся в гору, к пагоде, которая высится над всем городом. Видели мы еще, разумеется, только снаружи, - крупные промышленные предприятия - пушечный завод и оружейную фабрику. Обслуживаются они исключительно китайцами. Прошлись мы также по прекрасному саду, прилегающему к дому губернатора. Сад очень причудлив: повсюду беседки, мостики, водоемы и ворота в форме китайских ваз. Павильонов и загнутых крыш там больше, чем деревьев и тени. А дальше - вымощенные кирпичом аллеи, среди остатков фундамента Великой стены.

Без десяти минут десять, совершенно измученные, мы вернулись на вокзал. От невыносимого зноя и духоты одежда прилипла к телу.

Первым делом я окидываю взглядом состав. Вагон с сокровищами все на том же месте, предпоследний в поезде, под охраной китайских солдат.

Прибыла депеша, которую ждал губернатор: вышеупомянутый вагон приказано переправить в Пекин и сдать сокровища на руки министру финансов.

А где же вельможный Фарускиар? Я его что-то не вижу. Неужели он нас покинул?..

Нет. Вот он стоит на площадке, и монголы только что вошли в свой вагон. Фульк Эфринель тоже вернулся из города. Под мышкой у него портфель с образцами продукции торгового дома "Стронг Бульбуль и Кo". Надо полагать, что он уже успел обделать кое-какие делишки. Вернулась и миссис Эфринель. Вполне возможно, что ей удалось закупить в Ланьчжоу партию волос. Но пришли они на вокзал порознь и сели на свои места, даже не подавая виду, что знакомы друг с другом.

Остальные пассажиры - сплошь китайцы, многие из них едут в Пекин, другие взяли билеты до промежуточных станций - Сиань, Тунгуань, Шаньсянь, Тайюань. В поезде, должно быть, около сотни пассажиров. Все мои номера налицо. Тринадцать, по-прежнему тринадцать! Как хорошо, что я не суеверен!

Мы стояли на площадке, когда раздался последний звонок. Господин Катерна спросил свою жену, что ей показалось самым любопытным в Ланьчжоу.

– Самым любопытным, Адольф? Большие клетки с чучелами птиц, вывешенные на стенах и на деревьях. Только птицы какие-то странные.

– Действительно, странные, госпожа Катерна, - ответил Пан Шао, - птицы, которые при жизни умели говорить...

– Значит, это были попугаи?

– Нет, головы преступников...

– Какой ужас! - воскликнула субретка, всплеснув руками.

– Ничего не поделаешь, Каролина, - поучительно заметил господин Катерна, - таковы уж обычаи в этой стране! [читатели должны помнить, что Клодиус Бомбарнак, как типичный репортер, нередко отклоняется от истины и допускает преувеличения]